Шапшал непокоримый

---

На спуске с перевала сначала катились на лыжах по широким снежникам. Вспугнули барсуков, суетливо скользящих по выступающим из снега камням. Потом забрели в каменную головоломку: полукилометровый завал огромных булыганов-кирпичей размерами от небольшой избушки до двухэтажного особняка. Сколы на краях камней, похоже, свежие. Возможно, последнее землетрясение полугодовой давности. В этом "городе" немудрено и заблудиться.

Ванечка у нас сегодня летит впереди всех, перепрыгивая с "крыши на крышу" по каменным домам ("видимо, не догружен", – цитирую Мишу). Мы с Олей стараемся пробираться между домами "по узким и тесным улочкам", упираясь руками в "стены", которые под снегом сходят на нет глубокими пропастями.

Нас в этих щелях не видно ни сверху, ни снизу, и хотя мы и рядом с группой, в отличие от Вани, Миша то и дело сердится, что мы исчезли из виду. Паша перекатывается по наклонным стенам уроненных какой-то силищей "домов". В общем, каждый, как может, ищет из этого лабиринта выход, стараясь еще и не потерять друг друга. Иногда наступишь на крепкий, казалось бы, кирпичик, а он зашуршит и ссыплется в бездонный "подвал" под ногами шелестящим снежком. Почувствовали себя загнанными в лабиринт человечками из компьютерной игры "Тетрис". Заходили в тупики, выбирались, углублялись под своды, балансировали на "карнизах" и "крышах", но, в общем, очень удачно выбрались из этого "разрушенного города". Даже понравилось. Зимой не страшно ходить по таким вот тетрисам – они крепко смерзлись. Летом на Кодаре приходилось пробираться по "живому" лабиринту, когда каждый камень держится "на честном слове".

К вечеру из висячей долины ручья вышли на ригель, круто обрывающийся в долину реки Шуй. Снег неожиданно кончился, и на реке Шуй только голый лед, а берега желтеют травой и камнями. Посмотрели с ригеля вниз – спускаться далеко, а уже темнеет:
– Паша, долго ли до Шуя спускаться? (ударение на "у").
– До Шуя! (ударение на "я").
Паша обычно немногословен, но если что-то говорит, то в самое "яблочко".

Остановились на ночлег на последнем клочке снега. Лешик все спрашивал у меня, сколько нужно и чего на тортик. Завхозик ты наш дорогой! Прикидывал, просчитывал, шуршал пакетиками, и в итоге, на ужин из сухарей, сухого молока, сахара, масла и двух халвинок из Ванечкиной заначки мы слепили торт по случаю последнего дня зимы.

Каменные завалы были и здесь, на краю ригеля. Миша сказал, что здесь был лес, а теперь рухнувшая скала погребла его под своими обломками.



1.03.04

На наше счастье, летняя вьючная тропа не завалена, и мы за полчаса спускаемся из висячей долины по ригелю к реке Шуй, и идем вверх по долине реки. Встретили казанцев – они шли за своей заброской. Сообщили тревожные новости: в группе Семилета заболел Паша Пучков. Похоже, прободная язва. Костя Носов выводит его с маршрута вниз по реке Хемчик. Так что железногорцев осталось пятеро. Вспомнили, что еще при нас Паша чувствовал себя неважно – температурил, но все думали, что это простуда. Настроение упало. Вторая новость – на перевале Пештуг-хем висят снежные доски.

В обед заварили чай с барбарисом. Мороженые ягоды висели на колючих кустах. Кисло. Ароматно. Бодрит. Очень холодно, хотя и светит солнце. Опять загружаемся дровами: уходим выше ГЗЛ. Горы красивые. Как с обертки шоколада Альпенгольд (надо же такую глупость придумать!). Но сегодня они не очень-то радуют. Что там с Пашей?

После обеда идем по долине реки Ак-Оюк вверх, по следам казанцев. Прямо по лыжне тянется еще один след – ирбиса – снежного барса. Самка с детенышем. Лыжня трудная – то по насту, то по льду. Чтобы как-то облегчить сложный путь и отодвинуть тяжелые мысли, пытаюсь сочинять.

Шапшал непокоримый.

(посвящается группе из Санкт-Петербурга, которая пострадает в лавине на хребте Цаган-Шибету, через 3 дня)

Там, в глубине заснеженной долины,
Где солнце опускалось на ночлег,
Безмолвные седые исполины
Смотрели, как их "покоряет" человек.

Он думал, что он сильный и бесстрашный,
Что с холодом и ветром он на "ты",
За солнцем вслед карабкался отважно,
Чтобы весь мир увидеть с высоты.

Гора спала под белым покрывалом,
Ей снились бесконечность и покой.
Ничтожное с нее пурга сметала
Заботливою ветреной рукой.

Шел человек, рубя себе ступени,
По девственно-чистейшей белизне.
У вечно спящей дрогнули колени,
И трещины пошли по простыне.

Гора спала. Не слышала. Не знала.
И даже нету в том ее вины,
Что человек, скользнувший с покрывала,
Остался у подножия стены...

И лишь весной слегка оттает саван.
Заметит солнце высоко в горах
Нашедшего покой под перевалом
С восторженной улыбкой на губах.